НовостиФорумПишите намФотогалереяПоискАрхив

С Новым годом, 2017-м!

С Новым годом, 2017-м! Семнадцатый год в России – говорящая цифра. Её знает каждый житель нашей страны. Поэтому поздравления с наступающим семнадцатым годом звучат несколько двусмысленно. Подробнее »

 
ГКЧП ОБРАЗЦА 1825 ГОДА
зачем генерал Ермолов изучал историю Грузии
Новое время несет немало и новых исторических «открытий». Сегодня историки вынуждены как бы заново «перечитывать и переписывать» некоторые страницы отношений России с народами Закавказья на так называемых «переломных рубежах». Для того чтобы адекватнее оценивать события нынешнего дня.

Таинственное послание генерала Ермолова
В газете «Московские ведомости» (№ 103, 25 декабря 1826 года) было опубликовано письмо Главнокомандующего в Грузии генерала А.П. Ермолова к статскому советнику князю Авалову следующего содержания: «Милостивый государь, князь Егор Иванович ! От служащего при мне князя Николая Паловандова осведомился я, что Грузинская история, сочиненная царевичем Вахушти, достовернейшая из всех и та самая, которую привозил с собою в Грузию покойный князь Павел Дмитриевич Цицианов, находится у зятя его князя Дмитрия Егоровича Багратиона, тестя вашего и по кончине его, вероятно, поступила она в распоряжение Вашего Сиятельства.
Я убежден покорнейше просить Вас, милостивый Государь, достать упомянутую историю и прислать ее ко мне. Тогда не премину я распорядиться, чтобы История о Грузии была переведена на русский язык и тем доставить способ публике иметь вернейшие сведения о здешней стране. По окончании перевода оригинал будет в целостности возвращен Вашему Сиятельству.
24 октября 1826 года. Лагерь при селе Ханабат, Шекинской провинции».
Это - уникальный исторический документ, который незаслуженно обойден вниманием почти всеми историками. Его уникальность заключается в том, что письмо генерала Ермолова было написано в военном лагере вскоре после победы русских войск в сентябре 1826 года под Елисаветполем над войсками наследника персидского престола Аббас-Мирзы. Эта победа целиком приписывалась заслугам присланного из Санкт-Петербурга «на подмогу Ермолову» генерал-адъютанта И.Ф. Паскевича. Вот как описывали современники впечатление, произведенное этим событием на императора : «28 сентября радостная весть о победе над персиянами, первой в царствование Николая Первого, произвела приятнейшее впечатление на жителей Москвы, древней столицы. Она увидела в стенах своих плененные знамена врагов России. В присутствии Государя Императора, обеих Императриц, Великого князя Михаила и прусского принца Карла совершено в Чудовом монастыре митрополитом Филаретом благодарственное молебствие». (Цит. по «Исторический, статистический и географический журнал». Сентябрь, 1826 года, Часть 1, Книга 3, стр. 258).
В то же время победа под Елисаветполем означала восхождение «карьерной звезды» генерал-адъютанта Паскевича. Но почему Ермолов именно в этот момент решил вспомнить о генерале Цицианове, представителе знатнейшей грузинской княжеской фамилии, которая находилась в близком родстве с последним царствующим домом Грузии?
Дело было в том, что когда в декабре 1803 года Цицианов осадил Гянджу, то в ультиматуме, предъявленном правителю Джевад-Хану, со ссылкой на «Историю» грузинского царевича Вахушти, говорилось о «восстановлении исторических прав на город царства Грузинского».
Вахушти Багратиони являлся побочным сыном картлийского царя Вахтанга Шестого. С 1717 по 1724 годы он активно участвовал в политической жизни своей страны, был командующим войсками Нижнего Картли. Одно время он был даже правителем страны — в период, когда царь Вахтанг и царевич Бакар стояли с войсками в Гяндже в ожидании подхода боевых частей русского императора Петра Великого. Тогда существовал проект о воссоздании в Закавказье «Грузино-Армянского царства» , с включением в его состав части «отвоеванных у Персии исторических земель».
Но Персидский поход у Петра не заладился потому, что русский император решил отказаться от плана расчленения Персии и заключил с ней союз в борьбе против Османской империи. Вахушти вместе с царем Вахтангом вынужден был оставить родину и с семьей и свитой выехать в Россию. Он поселился в Москве на Пресне, где и скончался в 1757 году. Но написанной им «Истории Грузии» было суждено сыграть заметную политическую роль.

Знания – сила в политике
Еще во времена Екатерины Второй было принято решение закупать и собирать подробные рукописи о народах Кавказа и Ближнего Востока. Действительно, некоторые приобретения были сделаны, но в России тогда было чрезвычайно мало специалистов, владеющих восточными языками.
В итоге к началу 20-х годов XIX века в Санкт-Петербурге почувствовали острый дефицит достоверной информации о Грузии. Как писал журнал «Азиатский вестник» (август 1825 года), «о Кавказе вообще, и о Грузии, в частности, передавались только баснословные и темные предания». В распоряжении власти, как утверждает тот же «Азиатский вестник», находились следующие письменные источники: Азбука грузинская, изданная еще в 1758 году, фрагменты из «Истории» грузинского царевича Вахтанга и «Краткая история Грузии» царевича Давида от 1805 года. Однако достоверность этих «историй» подвергалась уже в то время большому сомнению.
Что же касается труда царевича Вахушти, то он не переводился и не печатался в России по многим соображениям. Одно из них заключалось в том, что Вахушти в приложении к своему труду составил два географических атласа. Первый появился в 1735 году и состоял из 8 карт (сохранились четыре и часть пятой). Он оперировал понятием «Большая Грузия», которая географически охватывала огромное пространство - от современного Северного Кавказа до реки Аракс, где проходит сейчас азербайджано-иранская граница.
Любопытно и то, что первоначально географические карты Вахушти были переведены на французский язык французским геодезистом и астрономом Ж. де-Лилем, директором географического департамента Петербургской академии наук, и изданы во Франции. А в 1738 году сотрудники того же департамента перевели карты, но не текст «Истории» на русский язык. Именно по этим переводам стали формироваться в Европе, да и в России, картографические представления о Кавказе в целом.
Второй, более усовершенствованный атлас был подготовлен Вахушти в 1742 - 1743 годы. Он состоял из 19 карт с приложением генеалогических схем царской династии Багратионов. В итоге при описании Закавказья публицисты, путешественники и дипломаты того времени, особенно европейские, использовали только один историко-географический термин «Грузия». Вот, например, как описывал этот регион «Вестник Европы» (№ 17, сентябрь 1826 года): «Грузия состоит из семи областей: собственно Грузия, Имеретия, Мингрелия, Гурия, Абхазия, Дагестан, Ширван (в него входят ханство Кубинское, ханство Бакинское, ханство Шемахинское)».

Планы генерала Ермолова
После Елисаветпольской победы и выхода русских войск к Араксу осенью 1826 года казалось, что война с Персией близится к концу, и вот-вот начнутся мирные переговоры. Император Николай Первый не собирался прощать вероломность Ирану, «неожиданно» начавшему войну против России буквально накануне намеченной на конец августа 1826 года коронации в Москве. Более того, император был оскорблен тем, как был принят в Персии его специальный посланник флигель-адъютант А.С. Меншиков.
Санкт-Петербург дорожил миром с Ираном, соглашался даже поднять вопрос о территориальной уступке южной части Талышского ханства. Но в Иране решили воспользоваться моментом: неустойчивость позиций нового русского императора, восстание декабристов, присылка для переговоров вместо ожидаемого генерала Ермолова специального посланника с особыми полномочиями. Во всяком случае, именно такая точка зрения доминирует в современной историографии. Однако в той складывающейся ситуации просматривался несколько иной политический контекст.
Посол Меншиков, описывая в своих письмах министру иностранных дел Карлу Нессельроде свои «приключения» в Иране, где его подвергали всяческим «неудобствам», особенно отмечал посреднические услуги, которые оказывал русскому посольству английский посланник «господин Уиллок». «Он принял на себя посредническое поручение не официально, - пишет Меншиков. - Но вследствие желания прекратить распри, возникшие между Россией и Персией».
Уиллок, которого на этом посту как раз в момент начала русско-персидской войны 1826 года сменил полномочный министр Макдональд, представлявший в Персии не правительство Англии, а Ост-Индийскую компанию, имели разные взгляды на перспективы дальнейшего развития событий. Если Уиллок, его брат Генри и английский врач при наследном принце Аббас-Мирзе, как выяснили позже историки, подозревали Санкт-Петербург в экспансионистских целях в Закавказье, то министр Макдональд, наоборот, говорил о необходимости для Ирана мира с Россией.
Военные действия первого периода русско-иранской войны показали, что Персия может прекратить существование как независимое государство. Так что иллюзий насчет вероятности исхода военных действий не было, но были проекты. В Лондоне считали, что Российская империя не в состоянии по-настоящему «переварить» регион: организовать массовое переселение из внутренних губерний страны, создать необходимую инфраструктуру, увеличить воинский контингент и т.д. Аналогичной точки зрения придерживались некоторые русские экономисты-аналитики того времени. Например, журнал «Вестник Европы» (№ 17, сентябрь 1826 год) отмечал: «Русское правительство употребляет все возможные средства для превращения грузинской торговли в цветущее состояние. Император Александр Первый Высочайшим указом на имя Главнокомандующего, генерала от инфантерии Ермолова 8 октября 1820 года начертал постановления, которые в последующие времена могли бы иметь благотворные действия. Сим актом представлено всем торговым учреждениям преимущества в течение 10 лет не платить гильдейских. Но торговля сия продолжает ограничиваться Грузией, Имеретией и примыкающими к ним областями, не простираясь к северу за хребет Кавказа».
Так рождался проект создания в Закавказье буферного государственного образования, которое имело бы «исторические традиции». Вот почему генералу Ермолову так остро понадобилась «История» царевича Вахушти, которую, видимо, он рассчитывал использовать в качестве аргумента как в споре с министром иностранных дел Нессельроде, так и в диалоге с Николаем Первым о будущем управляемого им края. Кстати, заметим, что этот проект поддерживал тогда и Лондон. Во всяком случае, обозначенная тенденция лежала на поверхности тогдашней «большой политики».

Все «испортили» декабристы
Император Николай Первый практически лично вел следствие о восстании декабристов, присутствовал на допросах арестованных, вникал в разные детали. Они напряженно читал, например, Четвертую главу «Устава» («Конституция») декабристов. В ней планировалось разделить Российскую империю на «14 «Держав»: Ботническая Республика (Санкт-Петербург), Балтийская (Великий Новгород), Заволжская (Ярославль), Западная (Вильна), Днепровская (Смоленск), Бужская (Киев), Черноморская (Одесса), Окинская (Москва), Украинская (Харьков), Низовская (Саратов), Камская (Казань), Кавказская (Тифлис), Обийская (Тобольск), Ленская (Иркутск). (См. «Восстание декабристов», Материалы, т. 1, М-Л., 1925 год. Дела уголовного суда… с. 180)
29 января 1826 года в газете «Санкт-Петербургские ведомости» появилось предварительное заключение следственной комиссии. В пункте 8 этого документа говорится: «Государственные преступники обвиняются в разных предложениях для будущего образования Государства: одни предлагали вручить Верховную власть Совету, составленному из трех Правителей, другие хотели раздробить Россию на несколько независимых , но соединенных общим союзом частей, под названием Держав, чтобы быть главами в сих отдаленных правлениях; наконец, иные думали отторгнуть от Империи целые области и объявить их совершенно независимыми, или уступить соседним государствам».
Николаю Первому уже после первых же показаний декабристов стало ясно, что речь не идет просто об «акте непослушания». Заговор был реальностью. Поэтому Следственная комиссия пыталась всеми способами «выведать» стоящих за кулисами событий лиц, в том числе и тех, кто был намечен на должности «правителей Держав». Не случайно Великий князь цесаревич Константин Павлович в письме, написанном Николаю Первому в конце января 1826 года, отмечал: «Я с живейшим интересом и серьезнейшим вниманием прочел сообщение о петербургских событиях, которое Вам угодно было прислать мне. После того как я трижды прочел его, мое внимание сосредоточилось на одном замечательнейшем обстоятельстве, поразившем мой ум, а именно на том, что список арестованных заключает в себе лишь фамилии лиц до того неизвестных, до того незначительных самих по себе, и по тому влиянию, которое они могли оказывать, что я смотрю на них только как на передовых охотников или застрельщиков, дельцы которых остались скрытыми на время, чтобы по этому событию судить о своей силе и о том, на что они могут рассчитывать. Они виновны в качестве добровольных охотников или застрельщиков и в отношении их не может быть пощады, потому что в подобных делах нельзя допустить увлечений, но равным образом нужно разыскивать подстрекателей и руководителей и безусловно найти их путем признания со стороны арестованных. Никаких остановок до тех пор, пока не будет найдена исходящая точка всех этих происков — вот мое мнение, такое, какое оно представляется моему уму».
О том, что главные инициаторы заговора остались нераскрытыми, думал не только один цесаревич Константин. Так думали тогда и многие иностранные послы в России и политические деятели. Например, французский посол в России Лаферроне в своем отчете в Париж докладывал: «Несмотря на многочисленные аресты, истинные руководители заговора не обнаружены, что самое движение 14 декабря было лишь частною вспышкою, и что участники, обреченные на смерть, являются только орудием в руках лиц, более искусных, которые и после их казни останутся продолжать свою преступную деятельность».
Думать так были все основания, если вспомнить обстоятельства, возникшие в стране в период междуцарствования после смерти императора Александра Первого. Глава Третьего отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии граф А.Х. Бенкендорф в своих «Воспоминаниях», обнаруженных в его служебном кабинете после смерти, последовавшей 11 сентября 1844 года, писал: «В будущем наследником видели Великого Князя Константина, который за двенадцать лет отдалился от России и был женат на польке. Считалось, что он не любит России и не понимает интересов своего народа. В приглушенных разговорах наследником престола называли Великого Князя Николая, но его не любили. Некоторые уже предвидели раздоры в императорской семье, расчленение империи, гражданскую войну, нападение со всех сторон на наши границы внешнего врага, который поспешит воспользоваться временной слабостью русского великана. Тем временем члены Совета собрались вместе и, прежде чем последовать общему примеру, распечатали конверт, который несколько лет назад Император Александр доверил им на хранение с предписанием вскрыть только после его смерти. Другой такой же конверт был передан на хранение в Сенат, а третий с общего согласия находился в Успенском соборе в Москве. Чтение этого таинственного документа показало Совету, что по воле Императора Александра, в соответствии с отречением Великого Князя Константина, трон должен был перейти к Великому Князю Николаю. Акт отречения Великого Князя Константина не вызывал больше сомнений; в соответствии с его намерением не царствовать и отказаться от всех прав корона переходила к его брату Николаю. Но он был первым, кто поклялся в верности Константину. Сенат последовал его примеру, а хранившийся там документ даже не был вскрыт. Министр юстиции Лобанов вопреки всем традициям принял такое решение, члены Сената уже избрали депутацию для поездки в Варшаву, с тем, чтобы высказать Константину свою преданность.
Но Константин был в окружении поляков, которые, должно быть, желали видеть его на российском престоле. Он был окружен также и русскими, которые, стремясь повлиять на него, были заинтересованы в его согласии принять скипетр. Говорили, что в Петербурге, и в особенности среди молодых офицеров гвардии, началось брожение, говорили, что во второй раз они не будут принимать присягу, что нельзя таким образом играть с судьбой империи, в связи с тем, что они уже признали Государем Константина Павловича. С каждым днем количество их сторонников увеличивалось, и они все ближе подходили к офицерам и солдатам гвардии. Положение становилось все более критическим, Великий Князь Николай уже не мог более сомневаться, что он призван царствовать, в то же время его старший брат получил присягу его и всей империи и не хотел ничего сделать, чтобы освободить от нее нацию. Все происходящее держалось в самой глубокой тайне, но все же была допущена неловкая оплошность, когда в официальной газете было напечатано сообщение о том, что Император чувствует себя хорошо и вскоре приедет. В ожидании этого был составлен манифест о вступлении на престол Императора Николая, были сделаны все необходимые приготовления, но и заговорщики увеличивали свою численность и ускоряли работу. Генерал-губернатор, мужественный, но непоследовательный граф Милорадович, предупредил заговорщиков, которые выступали почти открыто. Он даже принимал у себя многих посвященных в заговор людей, которые нашли способ через актрис, одна из которых была любовницей графа Милорадовича, проникать на эти галантные вечеринки. «Великий Князь Николай сообщил мне сведения, направленные ему генералом, и я был весьма удивлен, найдя в них многие имена, сообщенные мне три года назад, такие как князь Трубецкой, полковник Пестель, Муравьев и другие офицеры. Самые значительные из них были из 2-й и 1-й армий, и, за исключением князя Трубецкого, который был полковником в Главной квартире, имена тех, о ком сообщили в Петербург, принадлежали совершенно неизвестным молодым поручикам. Я был одним из тех, кто не придавал большого значения методам заговорщиков. Можно было рассчитывать на генералов и на командиров полков и совершенно невозможно было поверить в то, что младшие офицеры могли бы подтолкнуть на бунт преданных и дисциплинированных солдат» (Цит. по журналу «Звезда» 2007, №40).
Из двух возможных преемников умершего Александра Первого - Константина Павловича и Николая Павловича - Милорадович по каким-то тактическим соображениям отдавал предпочтение Константину, с которым еще в 1799 году участвовал в суворовских походах. Генерал-губернатор столицы не предпринял энергичных мер по предотвращению мятежа на Сенатской площади. Прибыв 14 декабря в Конногвардейский полк, шефом которого являлся Константин Павлович, Милорадович не захотел вести его против восставших. Но именно из их рядов раздался тот «таинственный выстрел», который потом «приписали» отставному поручику декабристу Каховскому. Генерал был смертельно ранен. Любопытно, что на его похоронах - главной публичной символической жертвы декабристов- не было Николая Первого. Двор представлял только Великий князь Михаил Павлович (См. газета «Северная пчела», № 153, 22 декабря 1825 года).
Поэтому мы склонны придерживаться позиции тех историков, которые считают, что параллельно с заговором «младших офицеров» против Николая выступала и группа высокопоставленных генералов (так называемый «заговор графа Милорадовича»). Генерал М.А.Милорадович – один из самых прославленных героев 1812 года, а в 1825 году – петербургский генерал-губернатор, которому фактически подчинялась вся гвардия, уже почти добился победы, заставив Николая и всю его семью публично принять присягу на верность Константину. Но неожиданное выступление декабристов спутало все планы.
Именно в группу оппозиционных ветеранов Отечественной войны 1812 года мог входить генерал Ермолов. Однако «мятежные генералы» были тоже не сами по себе. Дело было в том, что ситуация, сложившаяся в декабре 1825 года, была на руку еще одному представителю династии Романовых - вдовствующей императрице Марии Федоровне. (Заметим в скобках, что в тот момент СМИ считали своим долгом постоянно сообщать о состоянии здоровья Марии Федоровны). Если бы Николай, встретив сопротивление гвардии, отказался бы от своих прав на престол (а такая вероятность сохранялась до самого вечера 14 декабря!), по закону о престолонаследии трон должен был перейти к его сыну Александру. Однако мальчику было всего семь лет. Поэтому при нем должны были назначить регента. Мария Федоровна имела все шансы управлять Россией до совершеннолетия Александра Николаевича. Тем самым она могла взять «политический реванш» за убийство своего мужа Павла Первого в марте 1801 года. Императрицу поддерживали министр путей сообщения Александр Вюртембергский (ее брат), председатель Государственного совета князь П.В. Лопухин, министр финансов Е.Х. Канкрин. Своим человеком в ее салоне были Милорадович, Аракчеев, возможно, даже шеф Третьего Отделения Бенкендорф. Однако декабристы своим неподготовленным выступлением всем «спутали карты», что вынудило генералов действовать «по обстоятельствам».
Вот почему генерал Ермолов мог оказаться под подозрением Николая Первого. И не потому, что в конце января 1826 года «спас» Александра Грибоедова, который был арестован по делу декабристов специально присланным из Петербурга фельдъегерем. Историки со ссылкой на различные «воспоминания» современников настойчиво продолжают утверждать, что Ермолов предупредил Грибоедова о грозящем аресте, и писатель успел уничтожить опасные для него бумаги.
Грибоедов действительно был задержан, но ему быстро удалось доказать свою непричастность к заговору декабристов. Поэтому он был освобожден. Но достаточно причитать соответствующую главу «Истории российской внешней разведки», чтобы понять: у Александра Грибоедова на Кавказе была иная миссия, нежели участие в декабристском движении.
Или еще один факт. Во время следствия некоторые декабристы заявляли, что Ермолов был включен ими в члены «Верховного Совета», а в начале 50-х годов XIX века декабрист Цебриков в своих «Записках» обвинил генерала чуть ли не в «предательстве»: мол, был расчет на то, что Ермолов двинет в декабре 1825 года свою армию на Санкт-Петербург. Но это были только слухи, которые циркулируют не одно десятилетие из книги в книгу. Ермолов состоял в «другой партии» и если вел, то совершенно иные «игры». И этим представлял опасность для Николая Первого. Поэтому он решил его «скомпрометировать» во что бы ни стало.
Например, тем, что во время переговоров Ермолова с наследником персидского престола Аббас-Мирзой генерал часто «эксплуатировал» свою родословную- происхождение от корня Ченгизидов- для подчеркивания своей личной важности по сравнению с молодой персидской династией Каджаров. В этой связи в Санкт-Петербурге ходили слухи о том, что якобы Ермолов стремится «вернуть к власти эту династию», поставить во главе Кавказа самого себя. Кстати, это целиком вписывалось и в основу конструкции России, которую готовили декабристы.
Вот почему, почуяв угрозу отставки, генерал Ермолов срочно запрашивал «Историю» грузинского царевича Вахушти. Ему необходимо было показать, что если на Кавказе и циркулировали слухи о создании Республики, то речь могла идти всего лишь о восстановлении правления в Грузии представителей династии Багратидов, а сама Грузия могла бы стать автономным образованием в составе Российской империи, как этого, например, добивались англичане для греков в 1826 году.
Но и этот замысел Ермолова не удался, и его вскоре «попросили» с Кавказа.

Станислав ТАРАСОВ, Дмитрий ЕРМОЛАЕВ
11.02.2009


 

Вернуться назад Версия для печати
 
 
 
В случае опубликования материалов ссылка на "Baku.Rosvesty.ru" обязательна.
Федеральный еженедельник «Российские Вести»
Все права защищены 2006 ©